О.М. Ушакова

 

Большая Медведица, «Медвъдь Князь», медвежонок Тедди и русофильское послание «Книги Медведя» Дж. Э. Хэррисон, Х. Мерлиз

Аннотация: «Книга Медведя» (сборник английских переводов русских фольклорных и литературных произведений о медведях), опубликованная в 1926 г в Лондоне, рассматривается как яркий образец британского русофильства и «русской лихорадки» 1910-20-х гг. В этом уникальном издании нашли отражение научные и литературные интересы его составителей и переводчиков, факты их биографии и одновременно важные тенденции интеллектуальной и культурной жизни эпохи.  В работе исследуется богатое и разнообразное контекстуальное поле книги, определившее ее появление, содержание и «месседж».   

Ключевые слова: русско-английские литературные связи, русофильство, медведь в литературе, Кембриджская антропология, Джейн Э. Хэррисон, Хоуп Мерлиз, Рэй Гарнетт, А.М. Ремизов, Д.П. Святополк-Мирский. 

 

Olga M. Ushakova

Ursa Major, “Bear Prince”, Teddy Bear and the Russophile Message of 

“The Book of the Bear" by J. E. Harrison, H. Mirrlees

Abstract: The paper is based on The Book of the Bear, a collection of English translations of Russian folklore and literary works about bears (published in 1926 in London). The book is considered as a striking example of British Russophilia and “Russian Influenza” of the 1910-20s. This unique artefact reflected the scientific interests and literary tastes of its compilers and translators, the facts of their biographies and significant trends in the thought and culture of the age. The author of the paper examines the rich and diverse contextual space of the book which impacted its forthcoming, content and message.

Keywords: Anglo-Russian literary connections, Russophilia, Bears in Literature, Cambridge Anthropology, Jane E. Harrison, Hope Mirrlees, Ray Garnett, Aleksey Remizov, Dmitry Svyatopolk-Mirsky.

1910-1920-е гт. в Великобритании отмечены повышенным интересом к России и русской культуре: активно переводятся произведения русских писателей, проходят гастроли Русского балета, происходит знакомство с русской живописью и музыкой, возникают личные контакты британских интеллектуалов с русскими эмигрантами и т.д. Важными факторами, повлиявшими на этот процесс, явились также такие глобальные политические события, как участие России в Первой мировой войне на стороне Британии и Русская революция 1917 г. Неординарность и масштаб отмеченных социально-политических и культурных явлений не могли не повысить градус их восприятия, в большинстве случаев эмоционально окрашенного и проявившегося как в русофобских, так и русофильских настроениях разных слоев британского общества: «Русское искусство овладело Европой со скоростью эпидемии гриппа» (У.С. Моэм «Эшенден, или Британский агент», 1928)1.

Ярким литературным примером британского русофильства («русомании»)2 1910-20-х гг. является «Книга Медведя» (The Book of the Bear), опубликованная в Лондоне в 1926 г. в издательстве «Нансач Пресс» (Nonesuch Press). Полное название книги, как обозначено на титульном листе: «Книга Медведя. Двадцать одна сказка, заново переведенная с русского Джейн Хэррисон и Хоуп Мерлиз. Рисунки Рэй Гарнетт. С предисловием и эпилогом». Публикация текстов предварена посвящением «Большой Медведице» (“To the Great Bear”, что также можно перевести как «Великому Медведю»). 108 страниц книги включают предисловие составителей, 21 литературное произведение (рассказы, сказки, басни, поэмы и т. д.) и финальный 22-й текст «Эпилог», являющийся цитатой из Библии (4 Царств II: 23, 24) с подзаголовком «Плохим детям» (To Bad Children). Все художественные тексты были переведены с русского языка выдающейся кембриджской ученой-классиком Джейн Элен Хэррисон (Jane Elen Harrison, 1850-1928) и ее ученицей, поэтессой и писательницей Хоуп Мерлиз (Hope Mirrlees, 1887-1978). Тексты сопровождаются виньетками, рисунками художницы Рэйчел (Рэй) Гарнетт (Rachel Garnett/Marshall, 1891–1940), известной своими книжными иллюстрациями. Всего в книге 8 иллюстраций Гарнетт, включающих рисунок на фронтисписе, один полностраничный рисунок и шесть виньеток. В издании также размещено факсимиле автографа А.М. Ремизова (рукописный текст его «Медвежьей колыбельной песни» с пояснениями автора и нотами). Это изящное издание малого формата (страницы размером 11х16), обложка которого оклеена оригинальной декоративной бумагой (на обложке имеющегося у нас экземпляра рисунок в виде волнообразных завитков охристого и серо-голубого оттенков).

 «Книга Медведя» – не только уникальный артефакт и занимательное чтение, но и художественный документ западного русофильства, нетривиальный опыт антропологического исследования, отражающий научные и культурные интересы создателей, прежде всего, Хэррисон. Ее интерес к России проявился еще в раннем детстве, развивался и обретал действенные формы на протяжении всей жизни: изучение русского языка, научные исследования, переводы, личное общение с представителями русской культуры, меценатство (журнал «Версты») и т.д. Русофилками были также и Мерлиз с Гарнетт. В данном случае ограничимся примером суждения Мерлиз о русском народе, не требующем специального комментария в силу его определенности и категоричности: «Огромное количество сентиментальной чуши написано о русских; но фактом остается то, что они являются самым духовно мыслящим народом» (из эссе «О некоторых аспектах творчества Алексея Михайловича Ремизова», 1926)3.

 «Книга Медведя» была вторым совместным проектом Хэррисон и Мерлиз по переводу русской литературы на английский язык. В 1924 г. в издательстве «Хогарт Пресс» (Hogarth Press) В. и Л. Вулфов был опубликован их перевод «Жития протопопа Аввакума, им самим написанного» (The Life of the Archpriest Avvakum, by Himself). В том же 1924 г. при подготовке перевода «Аввакума» они познакомились с двумя выдающимися представителями русской культуры, ставшими их близкими друзьями: Алексеем Михайловичем Ремизовым (1877-1957) и Дмитрием Петровичем Святополк-Мирским (1890-1939). Ремизова и Святополк-Мирского можно назвать русскими «соавторами» британского «медвежьего» проекта. В письме от 21 ноября 1924 г., адресованном Святополк-Мирскому, Хэррисон писала: «Дорогой князь, Вы мне поможете? Зная мои тотемические наклонности, Вы не удивитесь, узнав, что мы пишем небольшую книгу для детей или же пожилых людей, которая будет называться «Книга Медведя». В нее войдут истории из всех стран – Если бы Вы могли подсказать мне какие-либо русские источники, я была бы очень Вам признательна <…>. У меня уже есть, конечно, басни Крылова, и «Медведь плясун» Хемницера, и былина Пушкина о медведихе, и истории Толстого и Гаршина, но, должно быть, есть еще много чего я не знаю»4. Если Святополк-Мирский был консультантом и «поставщиком» литературы, то Ремизов непосредственно стал одним из авторов четырех текстов, опубликованных в книге («Медведюшка»,«Медвежья колыбельная песня», «Жил-был медведь...» («Заячья губа»), «Зайчик Иваныч»).

Еще одной важной причиной интереса Хэррисон к русскому медведю было ее профессиональное исследование тотемизма, изложенное в монографии «Фемида» (Themis, 1912). Великий Медведь ассоциировался с Россией и русским народом как национальный тотем. В предисловии к своим переводам Хэррисон и Мерлиз подчеркивали близость между человеком и животным: «Медведь – лохматый, ленивый, дикий зверь, во всех отношениях похожий на человека и стремящийся ходить прямо. Так писал древнегреческий алхимик, и он прикасается, кажется, к тайне вечной привлекательности медведя, он поясняет необходимость создания этой книги: медведь звероподобен, он дик, и ленив, и лохмат, но он также человек, «во всех отношениях подобен мужчине» и – самое трогательное – он «желает ходить прямо»5. 

Медведь был также и личным тотемом знаменитого антрополога: Хэррисон признавалась в инстинктивной симпатии и близости к медведям с самого детства, о чем она, в частности, подробно повествует в своем автобиографическом очерке «Воспоминания о студенческой жизни» (Reminiscences of a Student's Life, 1925), отмечая «судьбоносный» эпизод первого посещения Акрополя, когда она случайно обнаружила фигурку медведицы, посвященной Артемиде Бравронии6. Созвездие Большой Медведицы стало символом и эмблемой Хэррисон, использовавшей его изображение как подпись в личной переписке. Мерлиз завершает свою поэму «Париж» (Paris, 1920) и три романа символом Большой Медведицы в качестве колофона. Еще одним важным тотемическим артефактом для Хэррисон (и Мерлиз) стал медвежонок Тедди, подаренный профессору ее кембриджскими студентками и звавшийся Herr Bear или the Old One. И, наконец, Медведь обыгрывался как личный тотем их русского друга, князя Святополк-Мирского, «Медвежьего Князя» (Bear Prince), к которому Хэррисон обращалась в некоторых письмах «Медвъдь Князь». «Книгу Медведя» можно рассматривать как дань уважения дружбе английских интеллектуалок с Мирским и Ремизовым (в предисловии его знаменитые игрушки представлены как Лары и Пенаты и магические источники вдохновения).

Выбор материала для книги можно объяснить именно «человеческим» образом Медведя. В представленных текстах Медведь – хороший друг (друг зверей и деда в рассказе «Медведь и Журавль», друг Аленушки в ремизовском «Медведюшке», в сказке «Медведь и собака» Медведь помогает собаке, в басне Крылова «Пустынник и медведь» медведь – отличный компаньон, услужливый и заботливый и т. д.). Во многих историях Медведь представлен в комическом свете, характерном для русского фольклора: добрый, сильный, но недалекий и неуклюжий. В некоторых произведениях («Медведи» В.М. Гаршина, «Сказка о медведихе» А.С. Пушкина) Медведь — трагический персонаж, символ страдающей русской души, феномен, широко обсуждавшийся в литературных кругах того времени. Россия воспринималась как страна страданий, воплотившихся в ее религии, фольклоре и литературе, и медведи в книге отражают этот стереотип о «глубокой печали», свойственной русскому народу, сложившийся во многом под влиянием популярной в Англии книги французского историка литературы Эжена-Мельхиора де Вогюэ «Русский роман» (Le roman russe, 1886). Объективности ради стоит заметить, что Святополк-Мирский считал, что Хэррисон не воспринимала серьезно теорию «страдающей славянской души»: «И действительно, можно ли представить себе, что Джейн Хэррисон с ее безукоризненным вкусом, могло привлечь самое дешевое и пошлое из “французских изобретений“ — “славянская душа“»⁷

Медведь в книге – отражение русского характера, каким его видели Хэррисон и Мерлиз, выражение их любви и восхищения русской литературой и культурой, привязанности к конкретным русским людям: «…зверь видится истинно русским, дружелюбным, гостеприимным, веселым, лучшим из товарищей, худшим из чиновников, терпимым ко всем общественным порокам, безжалостным только к претенциозности»⁸. 

Русский медведь в «Книге Медведя» Хэррисон-Мерлиз, как сказано в предисловии о медведе Ремизова, является носителем «маны», космической энергии и первобытной мощи. «Медвежий» сборник органично вписывается в мировую анималистическую традицию (не случайно в предисловии упоминается Эзоп как «двойник» Ремизова, а Россия в работах Хэррисон часто рассматривается сквозь античный «прицел»). «Книга медведя» – это выражение любви британских «Елены Карловны» и «Надежды Васильевны» к далекой сказочной земле, культура которой оказала значительное влияние на их творчество и мировосприятие. История создания и появления «Книги Медведя» соткана из разных сюжетов, каждый из которых заслуживает отдельного рассмотрения, дополняет и расширяет наши представления о литературе как о “res communis omnium”.

 

Примечания

¹ Maugham W. S. Love and Russian Literature // Maugham W. S. Ashenden. https://standardebooks.org/ebooks/w-somerset-maugham/ashenden/text/love-and-russian-literature (accessed Oct. 15, 2024). Здесь и далее переводы цитатнаши.

2 Именно понятие «русомания» стало входить в научный обиход после публикации монографии «Русомания: русская культура и формирование британского модернизма, 1881-1922» оксфордского профессора Ребекки Бисли. См.: Beasley R. Russomania: Russian Culture and the Creation of British Modernism, 1881–1922. Oxford: Oxford University Press, 2020. В рамках исследуемого нами конкретного литературного материала представляется более точным использование понятия «русофильство» («русофилия»).

3 Mirrlees H. Some Aspects of the Art of Alexey Mikhailovich Remizov // Mirrlees H. Collected Poems. Manchester: Carcanet/ Fyfield Books, 2011. P. 83.

4 Smith G.S. Jane Ellen Harrison: Forty-Seven Letters to D.S. Mirsky, 1924-26 / ed. by G.C. Stone, C.M. Macrobert // Oxford Slavonic Papers. New Series. Oxford: Clarendon Press, 1995. Vol. XXVIII. P. 74.

5 Harrison J.E., Mirrlees H. The Preface // The Book of the Bear / transl. Jane Harrison, Hope Mirrlees. London: Nonesuch Press, 1926): vii.

6 Harrison J.E. Reminiscences of a Student's Life // Arion: A Journal of Humanities and the Classics.. 1965. Summer. Vol. 4. No. 2. P. 338.

⁷ Mirsky D.S. Jane Ellen Harrison and Russia. The Jane Harrison Memorial Lecture, No.2. Cambridge: W. Heffer & Sons Ltd., 1930. P. 11.

⁸ Harrison J.E., Mirrlees H. The Preface. P. vii.

 

Ольга Михайловна Ушакова, доктор филологических наук, независимый исследователь, Ялуторовск, Россия. E-mail: olmiva@yandex.ru

Olga M. Ushakova, Doctor Hab. in Philology, Independent Scholar, Yalutorovsk, Russia. E-mail: olmiva@yandex.ru

 

 

А.A. Арустамова

 

Ежегодник «День русского ребенка» (Сан-Франциско): тексты и контексты

 

Аннотация: Доклад посвящен ежегодному изданию «День русского ребенка», выпускавшемуся под эгидой Общества помощи русским детям (осн. Нью-Йорк, 1926). В докладе рассматриваются некоторые страницы истории издания в контексте празднования Дня русского ребенка в Сан-Франциско. Специальное внимание уделяется структуре ежегодника, выявляется динамика его развития от года к году в 1930-1940-е гг., а также задачам, которые ставили перед ежегодником его издатели.

Ключевые слова: ежегодник «День русского ребенка», Общество помощи русским детям, литература русской эмиграции первой волны, США

 

Anna A. Arustamova

 

Ежегодник «День русского ребенка» (Сан-Франциско): тексты и контексты

 

Abstract: The paper is dedicated to the yearbook Day of the Russian Child, published under the auspices of the Society for Aid to Russian Children (founded in New York, 1926). The report examines some aspects of the yearbook history in the context of the celebration of Russian Children's Day in San Francisco. Special attention is paid to the structure of the yearbook and its development from year to year in the 1930-1940s, as well as the tasks that the publishers set for the yearbook.

Keywords: yearbook Day of the Russian Child, Society for Aid to Russian Children, Russian émigré literature of the first wave, USA.

 

 

В 1926 г. в Нью-Йорке было организовано Общество помощи русским детям. Это была благотворительная организация, ставившая своей задачей сбор пожертвований для детей русских эмигрантов не только на территории США, но и в других странах русского рассеяния  Общество помощи имело свои отделения и в других городах Соединенных Штатов. И важнейшим из них стал Сан-Франциско. Здесь, усилиями инициативной группы, начиная с 1932 г., весной, в апреле или мае, проводились Дни русского ребенка. Они были приурочены к Пасхальным празднованиям. И здесь же на протяжении многих лет выходил ежегодник «День русского ребенка». Эти два события – организация праздника и издание ежегодника – неразрывно связаны друг с другом, поскольку были направлены на решение как материальных, так и культурных задач.

В докладе рассматриваются некоторые страницы истории издания в контексте празднования Дня русского ребенка в Сан-Франциско. Специальное внимание уделяется структуре ежегодника, выявляется динамика его развития от года к году в 1930-1940-е гг., а также задачам, которые ставили перед ежегодником его издатели. 

Начиная с 1934 г. бессменным организатором Дня русского ребенка был Н.В. Борзов – общественный деятель, педагог. Редакция ежегодника видела свою цель в помощи нуждающимся детям русских эмигрантов в странах рассеяния и сохранении чувства любви к родине и «чувства солидарности» подрастающего поколения.

Издание ежегодника «День русского ребенка» выходило из печати около 20 лет. Если тираж первого выпуска был 250 экземпляров, то к 1950-м гг. он достиг 1000 экземпляров, а количество страниц приблизилось к 300.

С самого начала редакцией было заявлено стремление собрать в под его обложкой лучшие литературные силы эмиграции. На просьбу писать для издания откликнулись представители русской эмиграции  в Европе – И. Бунин, В. Набоков, И. Шмелев, Н. Тэффи, А. Ремизов и др., а также писатели и поэты, эмигрировавшие в США – Г. Гребенщиков, Б. и Н. Дудоровы, О. Ильина, Н. Федорова, Е. Грот и др. 

Cтруктура и адресность «Дня русского ребенка» выстраивалась постепенно. Поначалу он был в большей степени ориентирован на взрослую читательскую аудиторию. В 1930-е гг. в издании еще не было деления на рубрики, или отделы, хотя условно материалы можно разделить на несколько рубрик. Одна из них – художественные  и публицистические тексты, в которых показаны тяготы жизни детей эмиграции. Тексты – художественные и публицистические, стихотворные и прозаические, – рассказывавшие о тяжелых условиях жизни маленьких эмигрантов, появлялись во всех выпусках ежегодника.  Здесь доминировали  жанры очерка, зарисовки, имеющие беллетризованную форму или же представляющие собой тексты, в которых документальная основа превалирует над художественностью. 

Значительное место в «Дне русского ребенка» занимали также произведения, в которых представлена дореволюционная Россия, ее повседневная жизнь и культура. Это влияло и на жанровый состав публикуемых произведений, и на их тематический спектр. Немалая часть из них – о детстве как Эдеме, утраченном рае. Рефлексия по поводу драматизма взросления соотносится в творчестве авторов эмиграции с утратой Родины, скитальчеством и страданиями, утратой рая. В произведениях, публиковавшихся на страницах «Дня русского ребенка», происходило совмещение мотивов утраты детства и утраты родины. 

На страницах «Дня русского ребенка» прослеживается  стремление рассказать поколению детей-эмигрантов, выросшему или уже родившемуся за пределами России, об укладе русской жизни, русской культуре, повседневной жизни России до переворота 1917 г.  На страницах ежегодника отдельные воспоминания и эпизоды «из русской жизни» складывались в мозаику панорамы русской жизни дореволюционной России. 

Первые выпуски были представлены в основном взрослой литературой о детях, однако постепенно в выпусках стали появляться произведения, адресованные именно детям – преимущественно сказки, рассказы о животных, рассчитанные на детскую, для самых маленьких, и отроческую аудиторию. Постепенно сформировались такие рубрики, как Детский отдел, Религиозно-литературный отдел, которые направлены были и на осуществление образовательной и дидактической функции. Важнейшее внимание в ежегоднике уделялось приобщению читателей к русской классике. Поэзия Пушкина, Тютчева, Лермонтова, Майкова, отрывки из прозы Толстого, Гоголя, Гончарова регулярно появлялись на страницах «Дня русского ребенка». По мере развития издания его образовательная функция становилась все более и более весомой. Так, знакомство с русской литературой предполагает и печатание литературно-критических статей о творчестве поэтов и писателей XIX века. Все большее количество страниц в 1940-е гг. отдано материалам, посвященных русским деятелям культуры, науки XVIII-XIX веков; в юбилейные годы большая часть выпуска посвящалась творчеству и биографии юбиляра – Пушкину, Толстому.  Лермонтову. Существенное место занимают статьи о тех или иных деятелях русской культуры или науки. В 1940-е гг. возникли две рубрики. Одна из них посвящена выдающимся историческим деятелям, деятелям русской культуры и науки дореволюционной России, а другая – выдающимся современникам, в том числе выдающимся деятелям русской эмиграции. Название этих рубрик является зеркальным отражением друг друга: «Большие и великие люди прошлого» и «Великие и большие русские люди – наши современники». 

На страницах издания важнейшее место занимали исторические материалы, касающиеся событий и личностей разных эпох – от Ивана Сусанина до Николая II, истории того или иного края – от Москвы до Чердыни, истории отдельных культурных центров или природно-архитектурных комплексов – московский Кремль, Александро-Невская лавра и др, их роли в русской истории и культуры. Такая мозаика  сведений, фактов, эпох и лиц была направлена на расширение сведений о России минувшей и ушедшей.

С каждым годом все более явно структура ежегодника была нацелена на выполнение литературно-образовательной функции, с тем чтобы, с одной стороны, познакомить читателя с творчеством современных писателей и с современной ситуацией русского изгнанничества, а с другой – сохранить русское наследие, память о русской культуре и литературе, познакомить молодое поколение эмигрантов с духовным наследием покинутой родины, расширить их представление о культуре России. С одной стороны, эти тексты носили образовательный характер, с другой – помогали сохранить в ситуации интеграции в другую культуру память об утраченном и культурном наследии прошлого. 

В целом празднование Дня русского ребенка, издание одноименного ежегодника не только содействовало организации помощи детям русской эмиграции, но и являлось важнейшим событием литературной, культурной и общественной жизни русской диаспоры в Калифорнии, заметным явлением литературного процесса того времени, объединявшим поколения эмигрантов, а также духовно воссоединявшим их с утраченной Родиной. 

 

  

Анна Альбертовна Арустамова, доктор филол. наук, доцент, профессор кафедры русской литературы Пермского государственного национального исследовательского университета, Пермь, Россия. E-Mail:aarustamova@gmail.com

Anna A. Arustamova, Doctor Hab. in Philology, Professor, Perm State National Research University, Perm, Russia. E-mail: aarustamova@gmail.com

 

 

Чжан Вэйкан

 

Восточноазиатский аспект советско-западных литературных контактов: Создание китайской версии «Интернациональной литературы»

 

Аннотация: Доклад, основанный на архивных документах на китайском и русском языках, впервые обращается к теме «журнал “Интернациональная литература” и Китай». В нем реконструируется забытая история китайской версии журнала, освещается роль самого издания в контексте китайского общества, а также рассматривается восприятие его китайской интеллигенцией и читательской аудиторией.

Ключевые слова: советско-западные отношения, Восточная Азия, международные контакты советских писателей, «Интернациональная литература», Китай

 

Weikang Zhang

 

The East Asian Aspect of Soviet-Western Literary Contacts: The Chinese Version of the International Literature

 

Abstract: Thе paper, based on archival documents in Chinese and Russian, addresses the topic of The International Literature magazine and China for the first time, reconstructing the forgotten history of the Chinese version of the journal, the story of the journal itself in the context of Chinese society, and how it was perceived by Chinese intellectuals and the public.

Keywords: Soviet-West relations, East Asian, international contacts of Soviet writers, International Literature, China

 

Создание мировой литературы и установление Москвы в качестве ее центра было стремлением Советского Союза в эпоху между двумя мировыми войнами, когда советские писатели активно осуществляли международные контакты¹. В исследовании международных контактов советских писателей того времени основное внимание уделяется их взаимодействию с западными коллегами², в то время как связь с восточноазиатскими литераторами остается недостаточно изученной. 

Данный доклад доказывает, что хотя восточноазиатский аспект является второстепенным направлением советско-зарубежных литературных контактов, однако это направление стимулировало и обогатило культурный обмен Советского Союза и Запада. ОБ этом свидетельствует архивное исследование, проведенное на тему истории создания китайской версии журнала «Интернациональной литературы».

С помощью контекстного подхода к изучению этой проблемы, в докладе рассматриваются вопросы, возникающие в связи с китайской версией журнала «Интернациональная литература» – многоязычного издания в рамках советско-зарубежных литературных контактов. Архивные находки и построенный на них анализ вносят заметный вклад в изучение транснациональных культурных контактов Советского Союза с Западом, и уточняют оценку мирового значения советско-западных литературных и культурных взаимосвязей.

Стремление включить Восточную Азию в проект создания мировой литературы демонстрируется в официальных дискуссиях и международной практике Советского Союза в ранний период его истории. Такой инклюзивный подход к Восточной Азии в СССР способствовал формированию глобальных устремлений в советской внешней культурной политике. Об этом свидетельствуетII Международная конференция революционной литературы, состоявшаяся в 1930 году в Харькове, на которую по приглашению Международного объединения революционных писателей (МОРП) прибыли три представителя из Восточной Азии — Эми Сяо из Китая, Мацуяма Бин и Нагата Кан из Японии³. На этой конференции была принята 21 резолюция по вопросу о революционной и пролетарской литературе, из которых резолюции 15 и 16 непосредственно касаются литературных вопросов Японии и Китая⁴. В резолюции 15 Союзу пролетарских писателей Японии рекомендовалось усилить связь с пролетарскими и революционными литераторами Китая⁵. В резолюции 16 определялись задачи помощи пролетарскому литературному движению Китая, включая поддержку международных связей, среди которых главными партнерами выступали Япония, США и СССР, а также отмечалось, что «должна быть усилена информация о китайском пролетарском литературном движении в международном масштабе»⁶. 

Подобная готовность оказать помощь странам Восточной Азии, отраженная в итоговом документе конференции, не только демонстрирует роль восточноазиатского направления в формировании международной культурной политики довоенного СССР, но и показывает стремление советских литературных функционеров дополнить западные контакты другими зарубежными связями. Об этом интеграционном стремлении свидетельствует история многоязычного журнала «Интернациональная литература» и создание ее китайской версии.

Другим важным решением, принятым на Харьковской конференции, стало создание многоязычного журнала – печатного органа МОРП, названием которого позже стало «Интернациональная литература» (1932–1945)7. С 1935 г. журнал выходил на китайском языке наряду с четырьмя другими языками (русский, английский, немецкий и французский). Редактором китайской версии журнала был Эми Сяо8. В результате поисков в китайских архивах выяснилось, что опубликовано было всего два номера – в 1935-м и 1938 гг. Второй номер издавался дважды; вторая публикация состоялась в 1939 г. О распространении журнала свидетельствует тот факт, что копии журнала хранятся во многочисленных библиотеках Китая. Создание и распространение китайской версии «Интернациональной литературы» наряду с русской версией и тремя версиями на западноевропейских языках, имеет символическое значение, обозначающее приглашение Восточной Азии к международному диалогу с советским и западными литературами.

Помимо прямого диалога с Восточной Азией, советско-западные литературные взаимосвязи также косвенно влияли на восточноазиатскую культурную жизнь, предоставляя интеллектуальные ресурсы для публичного обсуждения. Достижения советско-западных литературных проектов в таких форматах, как книги, периодические издания, переводные тексты, распространились за пределы Советского Союза и западных стран и получили отклик у восточноазиатских читателей. В этом отношении особенно важную роль играла англоязычная версия «Интернациональной литературы». Тот резонанс, который проект получил у восточноазиатских интеллектуалов, способствовал росту мирового значения советско-западных литературных контактов.

В своем письме в редакцию английской версии «Интернациональной литературы» китайская политическая и государственная деятельница Сун Цинлин (Soong Ching-ling,1893–1981) выразила как читатель журнала благодарность за заботу и внимание к национально-освободительной борьбе китайского народа. Более того, Сун Цинлин перевела на китайский язык статью о Горьком и Достоевском из английской версии «Интернациональной литературы» и опубликовала перевод в китайской прессе. В своем письме она объяснила свое решение сделать этот перевод интересом китайского народа к жизни и творчеству советских писателей⁹.

Как письмо Сун Цинлин показывает, что культурные достижения советско-западных контактов стали важным источником информации о зарубежной культуре для китайского общества в 1930-х гг. Об этом также свидетельствует распространение англоязычных литературных журналов из Советского Союза в Шанхае. В 1932 г. в первом номере китайского журнала «Современные публикации» был помещен анонс журнала «Литература мировой революции»: отмечались «изысканные карикатуры, содержательные пролетарские повести, пьесы», напечатанные в журнале, и указывалось, что его можно приобрести в одном из немецких книжных магазинов в Шанхае.

Как уже говорилось, советско-западные литературные контакты принесли Восточной Азии и внимание международного сообщества, и произведения зарубежной пролетарской культуры. Тем временем связь советских и восточноазиатских литераторов стимулировала культурный обмен между Советским Союзом и Западом. Об этом свидетельствует повторная публикация произведений китайских писателей в русской, и затем в английской версии «Интернациональной литературы». В 1940 г. редактор «ИЛ» Т.А. Рокотов написал письмо китайскому писателю Ся Янь (Xia Yan, 1900–1995) с предложением публиковать произведения китайских писателей. По его словам, журнал все еще недостаточно отражает культурную жизнь Китая, и публикации китайских авторов будут полезны как для советской, так и для англоязычной аудитории¹⁰. Публикация произведений китайских писателей и их перевод на английский язык придали советско-западной литературной связи новое значение – она стала окном в Восточную Азию, источником сведений о ее литературной, культурной и общественной жизни. Хотя подобные информационные каналы у Запада существовали, восточноазиатский контент «Интернациональной литературы» пользовался популярностью у западных читателей. Ярким примером стал специальный выпуск журнала, посвященный теме борьбы с японскими захватчиками в китайской литературе. Это был сдвоенный номер 7-8 русской версии 1940 г. Тексты специального выпуска также были опубликованы в 7 номере английской версии, и, по оценке Рокотова, рассказы китайских писателей в этом номере наиболее достойны внимания¹¹.

Примечания

¹ Clark K. Moscow, the Fourth Rome. Stalinism, Cosmopolitanism, and the Evolution of Soviet Culture, 1931–1941. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 2011.

² Stern L. Western Intellectuals and the Soviet Union, 1920-40: From Red Square to the Left Bank. New York: Routledge, 2007; David-Fox M. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union, 1921-1941. Oxford; New York: Oxford University Press, 2011 и др.

³ Ко всем революционным писателям мира // Литература мировой революции. Специальный номер «Вторая Международная конференция революционных писателей. Доклады, резолюции, прения». 1931. С. 9.

⁴ Там же. С. 84.

⁵ Там же. С. 125.

⁶ Там же. С. 129.

⁷ В 1931–1932 гг. название журнала было «Литература мировой революции». О переименовании журнала см.: Ланский Л.Р. Периодические издания МБРЛ и МОРПа «Вестник иностранной литературы».— «Литература мировой революции». — «Интернациональная литература» (1928—1935) //  Литературное наследство. М.: Наука, 1969. Т. 81. С. 544–603.

⁸ Информация о выпуске китайской версии нашлась на обложках английской версии «Интернациональной литературы» (№1–12 за 1935 г. и №1–11 за 1936 г.).

⁹ Письмо Сун Цинлин редакции «Интернациональной литературы» // Культура Китая и СССР. Чунцин, 1941. Т. 9. Вып. 2-3. С. 11.

¹⁰ Письмо редактора «Интернациональной литературы» Т.А. Рокотова // Время театра. Гуйлинь, 1940. Вып. 1. С. 8.

¹¹ Там же.

 

Чжан Вэйкан, кандидат исторических наук, Институт Международных и региональных исследований, Университет Цинхуа, Пекин, Китай. E-mail: zhangweikang@pku.org.cn.

Weikang Zhang, PhD in History, Institute for International and Area Studies, Tsinghua University, Beijing, China. E-mail: zhangweikang@pku.org.cn.  

К.Р. Буйнова

Гонорары иностранных писателей в СССР (1950-е – 1960-е гг.)

 

Аннотация: В 1950-х – 1960-х гг., когда СССР еще не вошел в международную конвенцию по авторским правам, страна не брала на себя обязательства по выплате гонорара иностранным писателям. Иностранные произведения переводились, публиковались, но, чтобы получить гонорар, автору приходилось самому узнать о существовании советского издания, написать в Союз писателей и осведомиться о возможности получить вознаграждение. Положительное решение о выплате, как и размер и валюта гонорара, принималось не всегда и зависело от ряда обстоятельств.

Ключевые слова: Союз писателей СССР, Иностранная комиссия, гонорары

 

Kristina R. Buynova

 

Foreign Writers' Royalties in the USSR (1950s-1960s)

 

Abstract: In the 1950s-1960s, when the USSR had not yet joined the international convention on copyright, the country did not undertake to pay royalties to foreign writers. Foreign books were translated and published, but in order to receive royalties, the author had to find out himself about the existence of a Soviet edition, write to the Writers' Union and inquire about the possibility of receiving royalties. A positive decision on payment, as well as the amount and currency, was not always taken and depended on a number of circumstances.

Keywords: Union of Writers of the USSR, Foreign Commission, royalties

 

Доклад посвящен рассмотрению ситуации с выплатой гонораров иностранным писателям в СССР с середины 1950-х по 1973 г. Хронологические границы объясняются тем, что в середине 50-х гг. иностранные связи стали резко расширяться, и уже не ограничивались «лучшими друзьями СССР», а в 1973 г. СССР присоединился к международной конвенции по авторским правам, и формально ситуация изменилась.

В то время как гонорары для советских писателей были точно оговорены и рассчитывались исходя из объема текста, тиража, типа издания и, в случае драматургов, публичного воспроизведения, для выплат иностранным писателям четких правил не существовало. Со странами народной демократии заключались двусторонние соглашения. Нормативной базы для выплаты гонораров авторам из «буржуазных» стран не было. Периодически Союзом писателей предпринимались попытки заключить и с ними двусторонние договоры, следуя рекомендациям ЮНЕСКО, но сопротивление партии не позволяло претворить эти намерения в жизнь.

Таким образом, формально Советский Союз не считал себя обязанным выплачивать гонорары за публикуемые на территории страны переводы на русский и другие языки Союза. Однако выплаты все-таки производились, хотя и не систематически. Это делалось из соображений профессиональной солидарности, желания принадлежать к большому литературному миру, в попытках защитить репутацию и соблюсти политические интересы страны (все понимали, что не платить авторитетным писателям было бы опрометчиво)¹.

Если речь шла о новом контакте, а не об уже сложившейся «дружбе», то автора произведения не ставили в известность о готовящейся публикации на русском языке. Переведенные писатели узнавали о выходе своей книги в СССР от третьих лиц и из прессы. Чтобы получить гонорар, автору нужно было самому проявить интерес и написать в Иностранную комиссию Союза писателей. В ходатайствах о гонорарах ценилась деликатность, на категорические требования обычно отвечали довольно холодным отказом². Другим уточняли, что выплата гонорара в Советском Союзе – это жест доброй воли со стороны издательства или журнала, после чего приглашали писателя приехать в Москву. С правообладателями, агентами и наследниками финансовые дела обычно не велись. 

Роль Иностранной комиссии была, по существу, посреднической. Работавшие там консультанты обращались в журнал с письменной (как правило) просьбой рассмотреть возможность выплатить иностранному автору гонорар за изданное произведение. Несмотря на систематический характер таких обращений, требовалось указать, в силу каких исключительных причин иностранец претендует на выплату. Обычно указывалось «тяжелое материальное положение», преследования и ущемления на родине и слабое здоровье. Эти формулировки ставили советских издателей в положение щедрого мецената, а не устыдившегося пирата. Так или иначе, вопрос о выплате оставался на усмотрение издательства или журнала, но ими принимались во внимание «пожелания» Союза писателей.

По умолчанию деньги выплачивались в советских рублях по личной явке. Частые гости могли завести себе счет в советской сберегательной кассе, получали оплату на них и забирали деньги, приехав в Москву. Валюта переводилась за границу очень редко, обычно ее приберегали для самых любимых контрагентов, а также для тех, кто умел «правильно» попросить. Эффективнее всего в этом смысле было личное доверительное общение с авторитетными советскими писателями³. 

Так или иначе, определенной ставки для иностранцев не существовало. В середине 1960-х за книгу среднего объема (примерно 20 печатных листов) иностранцу могли заплатить примерно 1500 р. Можно с уверенностью утверждать, что нередко переводчик получал больше, чем автор переведенного им произведения⁴. Если речь шла о пьесе, поставленной в театре, то переводчик получал 2% от валового сбора продажи билетов каждого спектакля.

В целом можно констатировать, что подход к обязательствам перед иностранными писателями в СССР был неделовой. Большую роль играли неформальные практики. При этом в Союзе писателей прекрасно понимали: «мы не платим иностранным авторам гонорар, а даем подачки, и получается унизительно, когда им приходится выпрашивать эти подачки»⁵. Раз за разом поднимая этот вопрос перед ЦК, секретариат СП неизменно получал отказ. Мнение по этому вопросу во власти изменилось, вероятнее всего, из-за активного распространения «тамиздата», когда на основании невхождения СССР в конвенцию по авторским правам советские писатели могли утверждать, что сами рукописи на Запад не посылали, финансового интереса в них иметь не могут, и никакого отношения к публикации не имеют⁶. 

 

Примечания:

¹ РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 46.

² См., напр.: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 152. Л. 30-31.

³ См., напр., переписку с Джеймсом Олдриджем: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 938.

⁴ Былинкина М.И. Всего один век. Хроника моей жизни. М.: Грифон, 2005. С. 140.

⁵ РГАЛИ. Ф. 631. Оп.27. Ед. хр. 5. Л. 9. 

⁶ Any C. The Soviet Writers' Union and Its Leaders: Identity and Authority under Stalin. Chicago: Northwestern University Press, 2020. P. 233.

 

Кристина Романовна Буйнова, кандидат исторических наук, доцент кафедры испанского языка МГИМО МИД России. Москва, Россия. E-mail: k.r.bujnova@inno.mgimo.ru

Kristina R. Buynova, PhD. in History, Spanish Department of Moscow State Institute of International Relations (MGIMO), Associate Professor. Moscow, Russia. E-mail: k.r.bujnova@inno.mgimo.ru